Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

мы имеем дело с аналогичным обновлением рода за счет брачных «контрактов» дочерей и сестер великого князя Игоря, что фактически должно было вести к замене родового принципа династическим. Отсюда, возможно, и наделение женской части княжеского рода правоспособностью в политических актах и торговых сделках. Вероятно, именно с этим женско-родовым вопросом связаны и летописные эпизоды сватовства древлянского князя Мала к Ольге, и явно выраженное стремление последней породниться с византийским правящим домом, отраженное в ПВЛ прямо, но как бы «от обратного» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 17 об.), а косвенно — в главе 13 политического наставления Константина VII, доказывающего пагубность для власти василевсов подобного рода прецедентов (Константин Багрянородный, 1991. С. 56–66). Схожая ситуация существовала и на противоположной от Скандинавии сфере контактов Древней Руси, имеющей с ней типологическое сходство в иных аспектах — в Болгарии. Аристократические роды здесь также были открытыми для наиболее выдающихся по личным качествам представителей непривилегированных протоболгар, а позднее — и славян.

Стимулировались эти процессы соперничеством между тремя родами за верховную власть (Койчева, 1987. С. 152). Тенденция же к сокращению собственного рода, уничтожению или урезанию его привилегий перед лицом государя и остальных его подданных могла проявиться лишь после ликвидации межродового соперничества и закрепления монополии власти лишь за одним родом. Так, жесткие меры Харальда Прекрасноволосого против своих же ближайших родственников совпали с монополизацией только его родом власти в Норвегии (Снорри Стурлусон, 1980. С. 66). На Руси фиксируется как изначально легитимная лишь одна династия, хотя есть намеки на существование параллельных ей княжеских линий (Олег, до него — Аскольд и Дир, после него — Рогволод). Наличие двух равноправных княжеских «русских» родов (в Киеве и Чернигове) признают в настоящее время В. Зоценко, Ю. Шевченко, Т. Новик. При этом имеются в виду лишь «русские князья», то есть верхний уровень власти, без «туземных» княжеских династий в «славиниях».

Для «нижнего уровня» говорится и о «нарочитых мужах», и о князьях (ПСРЛ. Т. 2. Л. 22), неясно только, идет речь об иерархии нескольких одновременных князей или о том, что ко времени Мала на престоле уже побывало несколько их поколений. Непонятно также, принадлежали ли они к одному роду, передававшему власть по наследству, а князья выбирались всеми древлянами или же их «лучшими мужами». Ясно, однако, что отношения князей с «лучшими мужами» да и всей «Деревской землей» еще достаточно «идиллические»[140]; таким образом, и княжеская власть, и аристократия занимали свою ячейку в системе управления, а в самой этой системе еще преобладали «общественные» функции. Это характерно для этапа «вождеств».

Ибн Фадлан существенно дополнил бы данную картину, однозначно свидетельствуя в пользу наследственности «царской» власти у «славян», однако в его «ас-сакалиба» следует, по всей видимости, видеть не восточных славян, а волжских болгар. Это подтверждают и «рабство у хазар», и верховая езда, и, наконец, самое главное — желание принять ислам, реализованное этим народом именно в начале X в. Для Ибн Фадлана, который перед ответственной поездкой мог изучить все имеющиеся в его распоряжении данные по болгарам, — в том числе, вероятно, и византийские источники, описывающие дунайских болгар, — они и должны были представляться одним из славянских племен. Для византийцев X в. болгары — уже безусловно славяне. Со времени ал-Масуди начинают видеть в болгарах славян и восточные авторы (Marquart, 1903. Р. 342). Однако при желании можно предложить и иной вариант объяснения. Под «славянами» Ибн Фадлана имеются в виду племенные союзы ромейской культуры (северяне, вятичи, возможно — радимичи), граничащие со степью и болгарами. В конце IX — начале X в. они освободились из-под власти хазар (точнее, были «освобождены» русами и печенегами) и попали под номинальную власть русов (Киева). К первой половине и середине X в. относятся признаки городо—, классо— и государствообразования в наиболее развитых частях этой территории (прежде всего у северян: Куза, 1981. С. 38; Шинаков, Григорьев, 1990; Шинаков, 1996. С. 82). В этой ситуации представляется вполне естественным обращение верхушки формирующегося государства за помощью и против русов, и против печенегов к мусульманам через волжских болгар, родственники которых жили в ромейской лесостепи.

Функции аппарата управления «верхнего» и «нижнего» уровней, Источники и способы получения средств обеспечения правящего слоя

Зафиксированные в источниках функции государства, характер доходов правящей верхушки, способы их получения и распределения могут косвенно свидетельствовать об уровне и форме государственности.

Теоретически для этапа «вождеств» характерны отношения реципрокности — добровольного отчуждения части избыточного продукта в пользу аппарата управления в обмен на выполнение последним «общенародных функций». Очевидно, что эти положения в полном объеме можно отнести лишь к связям «государство — общество» внутри «нижнего уровня» государственности. Конкретные функции «нижнего» уровня власти можно реконструировать лишь предположительно, допустив вероятность сохранения судебной власти, о которой свидетельствовали более ранние источники, и обороны территории того или иного протогосударственного образования. Для Новгорода они дополнялись и обеспечением Днепровского пути с выходом к Византии (точнее, обеспечением участия словенского «купечества» в торговых операциях, находящихся уже в руках «руси»). Все эти функции относятся к разряду «общественных» или «общенародных». Для внутренних функций аппарата управления «Росии» можно отметить организацию получения избыточного продукта в пользу всех «русов» как путем сбора дани с зависимых «славиний», так и ее реализации на рынках Византии, а также организацию в интересах и при помощи «всех росов» массовых походов многих народов Восточной Европы на Византию с целью получения единовременной дани-откупа или контрибуции, а также и заключения выгодных (в первую очередь, для «руси») торговых договоров[141].

Важным элементом этой политики был наем варяжских отрядов, что предполагало обеспечение хороших отношений со Скандинавскими странами. Судебная функция князя и органов власти вообще, вероятно, была минимальной, так как отношения между русами («русинами») еще в начале XI в. (по крайней мере, до издания «Правды Ярослава») регулировались «обычным правом» — «Законом Русским» (Свердлов, 1988. С. 10–11). Функция самообеспечения внутри «корпорации» русов также была сведена к минимуму: князья и другие «должностные лица» имели право на определенную долю и от дани, и от торговли, и от добычи — на основе, скорее всего, частного права, как любой член «корпорации» русов (естественно, размер доли был разным). Остальные функции по отношению к русам можно отнести к «общественным» или «общенародным», однако со стороны «нижнего» уровня государственности («славянского», за исключением, возможно, правящей элиты Новгородской республики) они явно воспринимались как «самообеспечивающие». Возможно, конечно, что правящие слои[142] некоторых «славиний» и Новгорода получали свою долю от грабежа Византии (иначе трудно объяснить участие в походах «племен», руси не подвластных ни по каким источникам: хорватов, тиверцев, скорее всего, и дулебов)[143], однако о размерах